---

Дата публикации: 10.02.2026

— Виктор Анатольевич, рад вас приветствовать у нас. Вы человек легендарный, в представлении не нуждаетесь. Сегодня поговорим с вами об Африке более подробно, чем обычно в ваших интервью. Ваша судьба тесно связана с этим континентом. Может быть, перечислите африканские страны, в которых вы побывали за время своей гражданской и военной карьеры?

— Африка действительно колоссальный континент, интересный — даже можно сказать, магический. Я начал свою карьеру в Народной Республике Мозамбик. Потом мне удалось побывать и в Анголе — уже после военной карьеры, — а также в Замбии, Зимбабве, ЮАР, Намибии. В то время еще был Заир — теперь это ДР Конго, — а также Руанда, Танзания, Бурунди, Сомали. Дальше — ЦАР, где тоже был проект. Естественно, Нигерия, Кот-д’Ивуар, Либерия, Буркина-Фасо, Мавритания, Гамбия, Сенегал. И север Африки: Алжир, Ливия, Египет и Судан.

То есть, если так посмотреть, наверное, я не был в Лесото — зато был в королевстве, которое сейчас называется Эсватини (раньше оно называлось Свазиленд). Довелось побывать и там. Поэтому фактически осталось мало стран, где я не был: наверное, Ботсвана, Малави, Южный Судан и Чад.

— Когда вы выбирали свою первую профессию — военного переводчика, — вы как-то готовились уже к тому, что попадете в Африку? Может быть, когда выбирали португальский язык — если выбирали — или в юности у вас был изначальный интерес к Африке?

— Интерес был, естественно. Но в военном институте, куда я поступил в советское время, за тебя определяли, какой язык ты будешь учить. Поэтому почти случайно, в самый последний день — уже после поступления, перед приказом — меня поставили командиром группы португальского языка. А так, наверное, должен был изучать пушту.

— Пушту — потому что выросли в Средней Азии?

— Видимо, там были свои соображения.

— Но это было как-то связано с советским военным присутствием в Африке на тот момент? 

— Конечно. Я заканчивал ускоренные курсы. Там готовили четыре группы по португальскому языку, еще четыре — по дари и две — по пушту. Дари и пушту — для присутствия в Афганистане, а португальский — естественно, для работы в Анголе и Мозамбике, где в то время находились крупные контингенты наших советников.

— В каком году вы попали в Мозамбик? И какую роль этот период сыграл в вашей жизни? Какие были первые впечатления?

— Это был 1988 год. Хорошо помню — август. Мы уже получили паспорта и специальную одежду: костюмы, рубашки, галстуки, туфли. Все это было чехословацкое — модное, красивое.

— Гражданское, не в военной форме?

— Да, в гражданском, не в форме. Билеты на рейс «Аэрофлота» через Аден в Мапуту, Ил-62… Все было, прямо как в фильме. Попадая из Москвы — даже летом — в Африку, ты оказываешься в абсолютно другом мире: другие краски, другой запах. Был, конечно, некий шок — какое-то время. Но потом стало очень интересно.

Для меня это, наверное, самые важные годы: именно тогда начинаешь понимать, что такое Африка в целом, Мозамбик особенно, знакомишься с разными местными культурами, племенами.

Довелось побывать и в разных регионах Мозамбика, не только в столице. Поэтому этот период стал для меня по-настоящему значимым и интересным.

— Какая там была на тот момент политическая и экономическая обстановка? Бытовые условия?

— Все познается в сравнении. Но, тем не менее, Мапуту был довольно комфортным городом. По крайней мере, там, где мы жили: в общежитии, известный «дом 49», вдвоем с однокашником. У нас был кондиционер, мы сами готовили на кухне, гуляли по городу в свободное от службы время. Рядом был пляж — каждое утро после пробежки можно было поплавать. И, конечно, экзотика: кокосовые пальмы, интересный город, довольно благоустроенный.

Центр Мапуту совсем не похож на типичные африканские города — там было много небоскребов. И несмотря на тяжелую ситуацию, работали рестораны: можно было выпить и кофе, и пиво. Было довольно интересно.

— Расскажите подробнее: какая была политическая обстановка в то время? Какие задачи стояли перед вами?

— Правительство Народной Республики Мозамбик вело борьбу с повстанцами. Повстанческое движение называлось РЕНАМО. Оно поддерживалось Южноафриканской Республикой и западными спецслужбами — в основном через ЮАР. Оттуда шло снабжение, ведь Мозамбик граничит с ЮАР, и основная зона проникновения проходила вдоль этой границы. Задачи контингента и аппарата главного военного советника заключались в помощи местным вооруженным силам в подготовке личного состава. Поэтому в каждом подразделении — вплоть до батальона и даже ниже — были наши советники: от советника бригады и полка до советников батальонов. Естественно, везде требовались переводчики — они обеспечивали процесс подготовки и проведения боевых действий.

Открытых боевых действий, как в Анголе, не было. Тактика РЕНАМО в Мозамбике заключалась в основном в засадах, подрывах — например, линий электропередачи, которые питали столицу, — саботажах и провокациях на уровне небольших населенных пунктов, вроде захвата продовольственных складов. Когда я был в Шокве, в одной из боевых бригад, нам довелось участвовать в небольших боевых действиях: бандиты пытались напасть на бригаду. Бригада успешно отразила атаку.

— Вы были военным переводчиком. Как вы действовали во время боестолкновения? Что происходило?

— Мы были группой, был полковник, руководивший группой советских специалистов. Все размещались компактно: у нас было несколько автомобилей ГАЗ-66, одна радиостанция на базе ГАЗ-66, штаб, а также несколько солдат-срочников и операторы. Когда началась перестрелка, мы сразу заняли позиции вокруг штаба — к этому готовились заранее. Связались с центром, с аппаратом военного советника, доложили обстановку, уточнили детали с начальником бригады и находились на месте до завершения операции.

Местные справились: удалось локализовать группу бандитов, внедрившихся в город. Оказалось, их главной целью был грабеж продовольственного склада. Утром подвели итоги: бригада не понесла потерь, а бандитов — около девяти человек — большинство задавили ночью БТРом, остальных застрелили. Вот такие были результаты этого столкновения.

— Насколько я знаю, вы познакомились со своей нынешней женой тоже в Мозамбике?

— Да, был такой инцидент в нашей жизни.

— То есть все-таки это для вас был очень значительный период?

— Да, получилось так, что я провел там два года и вернулся в 1990 году, в общем-то для продолжения учебы уже как слушатель военного института. К сожалению, в то время уже Советский Союз распался, и 1991 год прошел под тем, что у нас уже было понятно: пошли большие сокращения. И я, наверное, был одним из первых на курсе, кто написал рапорт об увольнении, и в 1992-м уволился из института.

— Цель — просто улучшить материальное положение семьи?

— Просто, понимаете, такая огромная страна, [профессия] была востребована, и все это резко сократилось. Представляете, почти 4,5 млн человек, которые были в армии Советского Союза. Понятно, что такая армия не нужна была новой стране. Естественно, к тому времени уже были выведены войска из Афганистана.

Понятно было, что и присутствие в Африке, в общем-то, быстро заканчивается. Поэтому все быстро схлопнулось. И буквально уже к моменту моего увольнения пошли массовые сокращения.

— Ваш первый успешный бизнес — это когда вы стали авиационным брокером. Вы тогда уже понимали, что именно африканский рынок станет для вас основным?

— Да, естественно. Удалось вернуться очень быстро в Африку — буквально в 1992-м, уже летом. В 1991 году была командировка уже от Союза Объединенных Кооперативов СССР в Мозамбик — был немножко другой проект.

— То есть опять же в Мозамбик?

— Да, я вернулся первый раз, но по разным причинам тот проект не был принят. Это даже был последний рейс «Аэрофлота», который летал туда. Естественно, в то время уже выводились все наши военные советники и гражданский персонал — а там было очень много людей, порядка, наверное, 30 тыс советских специалистов в Мозамбике.

И после этого уже началась моя деятельность как авиационного брокера — это Ангола. Хотя, еще в 1991 году, чуть позднее, я уехал в качестве переводчика в миссию ООН UNAVEM II (Миссия ООН в Анголе в 1989–2003 гг., направленная на прекращение гражданской войны — «АИ»).

— Это была гражданская миссия?

— Да, гражданская была миссия. Я поехал туда с вертолетчиками из Тюменского авиаотряда. Пробыл там недолго, несколько месяцев, потом вернулся и уже занялся своим бизнесом. И также вернулся в Анголу, где мы получили первый контракт как брокеры и начали работать уже непосредственно с этой страной.

— Почему вы поняли, что африканский рынок — это перспективно? Казалось бы, Советский Союз уходит из Африки, все сворачивается. Везде рассказывают, что Советский Союз непонятно зачем  «кормил» Африку — такие расхожие мифы. И вы возвращаетесь в Африку, которую все представляют как бедный континент: разруха, война… Мы уходим оттуда, а вы наоборот идете зарабатывать деньги.

— Во-первых, было четкое понимание, что Африка — совсем не бедный континент, это континент возможностей, континент будущего. Колониальное наследие было сделано именно так, чтобы не дать Африке развиваться.

Советский Союз сделал очень много: подготовка кадров, предоставление помощи, и факт того, что многие африканские страны получили независимость именно при поддержке, помощи и непосредственном содействии Советского Союза.

И для меня было понятно, что работать в Африке не только можно, но и надо — это огромное, востребованное именно с африканской стороны пространство, которое требует нашего присутствия, работы, совместных проектов.

В советский периода помощь никак особо не компенсировалась — все списывалось в долги. Хотя, например, я участвовал в переговорах: местная сторона в Мозамбике предлагала — «возьмите концессию, целую провинцию, добычу полезных ископаемых». Но позиция Советского Союза была совсем другой.

Это, наверное, была ошибка, потому что не было экономического наполнения нашего присутствия. В результате Советскому Союзу, а позже и России как правопреемнику, пришлось большую часть долгов списать или конвертировать.

И сейчас, учитывая этот опыт и то, что африканцы знают о России с положительной стороны — о том содействии, которое Россия оказала в получении независимости, — они довольно тепло и очень по-дружески относятся к нам.

— Когда вы этот бизнес создавали и шли в Африку, вы же уже понимали, что у вас есть какие-то конкурентные преимущества. У нас вот и сейчас в авиаотрасли не все благополучно, спустя годы. А тогда на чем строилась ваша уверенность, что это будет успешный бизнес, востребованный?

— Во-первых, в то время «Аэрофлот» был самой крупной авиакомпанией в мире — более 13 или 14 тыс воздушных судов. Эта авиакомпания раздробилась, как огромное зеркало, на тысячу мелких осколков сразу при приватизации. На мой взгляд, это было тоже ошибочно: появились региональные управления гражданской авиации, превратились в самостоятельные компании.  И все плановые перевозки в стране прекратились — остались только пассажирские перевозки, на которых стало формироваться независимое ценообразование. И, естественно, многие грузовые самолеты остались невостребованными.

В России стали проводить известные реформы Гайдара, ввели рыночные отношения. Многие воздушные суда, которые раньше летали планово, перевозили плановые грузы, остались невостребованы. Здесь можно было договориться — все искали возможности заработать. И самое трудное время, в общем-то, стало довольно хорошим подспорьем для тех коллективов, которые, по крайней мере, могли получать зарплату. Часто это был вообще единственный источник дохода для таких авиакомпаний, которые остались после развала «Аэрофлота».

— Но вы увидели преимущество именно в транспортных перевозках?

— Да, естественно. За счет того, что Советский Союз создавал технику очень экономично и рационально, стоимость летного часа наших самолетов в 90-е годы — Як-12 и Ил-76 — была как минимум в три раза меньше, чем у любых западных аналогов. Это открывало рынок для того, чтобы мы там работали.

— То есть вы могли серьезно демпинговать?

— Это, наверное, не демпинг в нормальном понимании, потому что в Анголе западные перевозчики особо не были представлены. Там местная компания работала на грузовых «Боингах», но они не могли перевозить крупногабаритные грузы, как Ил-76 или Ан-12 — рамповые самолеты. Да, у них были С-130, но стоимость его летного часа была выше, чем у Ил-76, а грузоподъемность — почти в два с половиной раза меньше.

Вот это и создавало такое конкурентное преимущество. За счет этого, в общем-то, с 90-х до 2010-х такая ситуация сохранялась почти 20 лет — советские типы самолетов были очень востребованы.

Особенно для крупногабаритных перевозок: строительная техника, горная техника, и даже перевозки вооружения — это был такой уникальный опыт.

— Кто были ваши первые клиенты? Кого заинтересовало это предложение?

— Первый клиент — это была бельгийская брокерская компания. Она у нас взяла в аренду два Ил-76. Мы прилетели на первом самолете — еще не все было готово, провели около недели-десяти дней в Брюсселе, а потом уже полетели на этом же самолете в Луанду. Самолет был сдан в лизинг этой компании, у которой уже был контракт с местными властями, и мы осуществляли перевозки по стране.

— А была какая-то особенность именно транспортных авиаперевозок в Африке? Возможно, недостаточная развитость логистики на земле, железных дорог? 

— Да, естественно. В то время в Анголе из-за гражданской войны правительство не могло снабжать по дорогам свои гарнизоны. Часто авиадоставка была единственным средством. То же самое мы сейчас видим, например, в ДРК, где дорожная сеть за последние 50–70 лет пришла в полный упадок. Единственное сообщение между западом и востоком страны — между Киншасой и Гомой — это авиасообщение. Приходится возить почти все, потому что по дороге груз вряд ли доедет, а если и доедет — это займет очень долгое время.

— У вас была история достаточно длинного партнерства с ООН, с разными контингентами ООН, и насколько я знаю, ваша авиакомпания сыграла определенную роль в остановке геноцида в Руанде.

— Да, в 1994 году, когда мы присутствовали на чартерном рынке в Европе, мы получили очень срочный запрос на перевозку военного контингента из Франции в район Руанды. В то время мы возили всех в Кисангани, потому что ближе было опасно подлетать. Мы взяли военный отряд, и, в общем-то, в течение почти двух месяцев каждый день по пять-шесть самолетов «Русланов» возили туда. Был очень большой контракт. Возили с военных баз во Франции военные контингенты, особенно французских миротворцев, которые выполняли миссию остановить этот геноцид.

Опять же, вся эта история геноцида — он ведь был спровоцирован. Бельгийский батальон, который был в Руанде, не вмешался. Когда потом мы уже были в Кигали, и видели, как происходил геноцид. Мы были в той самой гостинице, знаменитой по фильму «Отель «Руанда».

Представляете, стоит огромный сарай, полностью заполненный черепами. История геноцида в Руанде — это напоминание, веяло нацизмом: такая ненависть к своим же людям.

— К соседям.

— Да не то что к соседям — ведь этот народ говорил на одном языке. Разница была в том, что хуту и тутси: одни традиционно были земледельцами, более мелкого роста, а тутси — скотоводами, и за счет белковой пищи были выше. Но говорили они на одном языке, жили всегда вместе.

Как можно было так довести население? Как сыграть на этом, чтобы люди взялись за мачете и пошли — не какие-то отряды нацистов вроде «Азова»*, а простое население стало убивать своих соседей массово? Было убито около миллиона человек за короткий срок.

Видимо, Руанда в то время стала первой испытательной базой, где Запад отрабатывал свои технологии: как стравить народы, какой информационный вброс нужен, как разжечь ненависть. И потом мы видим, что этот опыт, приобретенный во время геноцида в 1994 году, был использован позже — в том числе на Украине.

— А вы тогда с Полем Кагаме, нынешним лидером Руанды, познакомились?

— Да, познакомились. Но не тогда — это было немного позже, в 1997-м году.

— Он о вашем участии в переброске миротворцев не знал?

— Нет. В то время Поль Кагаме возглавлял отряды самообороны из беженцев-тутси, которые находились в Уганде и которые вошли в Руанду и остановили геноцид. Не французские миротворцы его остановили, а именно эти вооруженные формирования беженцев из Уганды.

Их было немного, они шли почти на самоубийственный акт, понимая, что, скорее всего, не вернутся. Тем не менее, им удалось быстро захватить столицу, остановить это нескончаемое преступление и стабилизировать ситуацию.

— А при каких обстоятельствах вы уже познакомились?

— Позднее. Уже в 1997–98 годах, в то время в ДР Конго вспыхнуло восстание против правительства Кабилы, и мы встретились с Кагаме в этот момент.

— Вы раньше упоминали, что первые проблемы с западными спецслужбами у вас начались, когда вы перешли дорогу британскому бизнесу, работавшему с вами в одной нише?

— Это, наверное, не столько британский бизнес, сколько западные спецслужбы. В то время я приобрел авиакомпанию в ЮАР и мы начали очень активно работать — в основном возили продукты для горнодобывающих компаний в Конго, в ДР Конго (тогда еще Заир), в Анголу. Это вызвало недовольство у местных перевозчиков. Они сделали так, чтобы, когда у нас закончились визы, нашему персоналу их не продлили. Поэтому мы вынуждены были уйти. Были также попытки завербовать нас: поскольку мы выполняли много перевозок в интересах различных африканских правительств — Руанды, Анголы, Буркина-Фасо, ЦАР — хотели узнать, что и куда мы вывозим.

— Вот давайте чуть-чуть вернемся: эти компании — насколько они были «местными»? Ведь, наверное, они были подконтрольны европейскому капиталу?

— В случае с ЮАР — это была чисто местная компания, которая просто посмотрела на статистику: мы с бывшей военной базы в северной провинции стали возить по 200 тонн в день. Кто-то из них посчитал, что этот груз они могли бы куда-то отвезти. Не разобравшись в ситуации, они решили усложнить нам жизнь. А когда мы ушли — никто больше не стал возить.

В результате местные фермеры и производители продуктов потеряли возможность поставлять товар на внешний рынок — те самые 200 тонн в день.

— То есть к концу 90-х вы заняли серьезную нишу на этом рынке?

— В то же время мы активно работали и в 1996-м, и в 1997-м — из Арабских Эмиратов, из Шарджи. У нас были очень активные чартерные перевозки по всей Африке, а также в Афганистан. Например, в 97-м году мы стали второй авиакомпанией по грузообороту в аэропорту Шарджи после Lufthansa.

— Афганистан — конечно, отдельная история, но сегодня сосредоточимся на Африке. Вы упомянули, что западные спецслужбы хотели получить информацию. Их, видимо, напрягало, что русская авиакомпания — по сути, с русскими корнями — не подконтрольна. Африканские правительства могут договариваться между собой, перевозить то, что считают нужным, кому хотят, как хотят. Ведь в любой другой ситуации авиакомпании, так или иначе связанные с западным капиталом, были бы источниками информации для спецслужб.

— Да, естественно. Это, наверное, и было основной причиной травли, создания мифа обо мне, демонизации моей компании.

Запад всегда говорил: Африка — это кладовая ресурсов, которую они оставят на потом. И если кто-то попытается там что-то начать без их разрешения — они сразу устроят перевороты, сменят правительства, создадут зоны хаоса.

Африканское население для них — просто временные жильцы на территории, которая на самом деле принадлежит глобалистам. «Вы здесь пока живите, а когда нам надо — мы вас либо уберем, либо убьем, потому что нам нужны ваши ресурсы». Точно такой же подход, кстати, применяется и к России. Для Запада мы — такая же ресурсная база. Россия имеет огромную территорию, но богатства, мол, ей не принадлежат. «Давайте создадим сценарий: поставим подконтрольные режимы, будем вывозить ресурсы, а население пусть живет в бедности. И если что — устроим войны, чтобы люди были заняты выживанием, а не развитием своей страны и добычей полезных ископаемых».

— В этом смысле есть очень понятные параллели. Чуть подробнее расскажите про давление на вас в конце 90-х в ЮАР. Я знаю, что было нападение на ваш дом, были предложения о сотрудничестве от негласных структур.

— Да, действительно было нападение, грабеж, когда бандиты ворвались в дом. Мы с супругой в это время были в доме напротив, где был офис. Когда пришли туда, ребенок был уже связан. Бандиты забрали фотоаппаратуру, старались изъять компьютеры и телефоны. Это было самое главное для них.

Было довольно странно, потому что район был в пригороде Йоханнесбурга и традиционно довольно хорошо охранялся. Естественно, такое нападение простые бандиты вряд ли бы организовали. Это была четко спланированная западными спецслужбами акция. После этого пришлось, конечно, сделать какие-то выводы.

Продолжались попытки нападения. В то время была такая сильная волна разгула преступности в Йоханнесбурге, где, в общем-то, любую машину даже на перекрестке могли остановить, ограбить — это в лучшем случае, а в худшем случае просто застрелить человека, который был в машине, чтобы только забрать часы. Это не способствовало даже пребыванию как-то в ЮАР, когда ты понимаешь, что страна находится в абсолютном хаосе, абсолютном нежелании властей навести какой-то порядок.

И были понятны причины этого беспредела: в то время, когда Африканский национальный конгресс (АНК) пришел к власти, в одном только Йоханнесбурге около 4-5 млн чернокожего населения осталось без работы. Просто вот моментально. Естественно, за 3-4 года люди, от того что потеряли работу, искали любые способы, как себя кормить.

— И вам пришлось покинуть ЮАР в этих обстоятельствах?

— Да, пришлось уйти, потому что мы не смогли продлить визы для всех сотрудников.

Была такая очень негативная, опять же, политика — обвинить нас в какой-то незаконной перевозке, хотя все рейсы, которые мы выполняли, и местная таможня, и полиция проверяли — и с собаками, и все документы были оформлены.

Но, как обычно, травля началась: «Они возят ночью какое-то оружие!» Какое оружие мы можем возить, если все рейсы проверяются таможней?

— Давайте немножко разберем этот миф. А на тот момент перевозки чего приносили наибольший доход?

— Из ЮАР мы возили в основном продовольствие, потому что все горнодобывающие компании заказывали у нас каждый день: замороженные цыплята, свежие овощи, картофель, свекла — то, что не растет в Центральной Африке, а в ЮАР это хорошо производилось, было довольно качественно, яйца. Весь такой, знаете, продуктовый набор, базовый. Именно его в основном мы возили, так как наша схема была такая: мы давали уже цену на продукты вместе с нашей перевозкой — оно было очень рентабельно, довольно выгодно.

Плюс мы перевозили уже отдельными чартерными запросами какое-то горнодобывающее оборудование из ЮАР. Иногда это была серия рейсов. Мы возили и слонов из ЮАР, например, в Анголу.

— Зачем Анголе слоны?

— После того, как в Анголе прекратилась активная стадия войны, в ЮАР было перенаселение слонов. И они решили лишних слонов отвезти именно в Анголу. Во время гражданской войны первое, что страдает, это именно слоны, потому что, представляете, вы застрелили слона — хватит почти на тысячу человек прокормиться на несколько дней. Естественно, поголовье слонов резко уменьшилось. Поэтому лишних слонов ЮАР очень долго передавала в соседние страны.

Также мы, например, перевозили страусов из ЮАР в Саудовскую Аравию. Был один любопытный инцидент. Мы загрузили коробки с яйцами, коробки с цыплятами, а для взрослых птиц были сделаны специальные стойла. Это было целое племя — несколько самцов и очень много самок.

Клетки для взрослых страусов — а это крупная птица — были сделаны из дерева и фанеры. Рабочие буквально в обнимку заводили страусов из машин в эти клетки. Самок еще кое-как удалось загрузить, а вот с самцами возникли проблемы: они оказались строптивыми и сумели вырваться.

В итоге несколько страусов долго бегали по аэропорту Йоханнесбурга. Из-за этого аэропорт пришлось закрыть на несколько часов: машины сопровождения носились по территории аэропорта, пытаясь их поймать. Бывали и такие инциденты.

— Ваша демонизация на Западе началась еще в период подготовки санкций ООН по Либерии. Как был устроен этот механизм?

—По Либерии история была следующая. Мы тогда уже присутствовали практически везде, и, видимо, британские деятели еще тогда готовились к будущей конфронтации с Россией. В качестве фигуры для атаки выбрали меня — я был достаточно известным в Африке человеком, ни от кого не прятался. Мое имя до сих пор многие там помнят.

Они решили, что если речь идет о Либерии, значит, я якобы связан с так называемыми «кровавыми алмазами». И был там некий деятель — Йохан Пелеман, который возглавлял «Институт мира» в Антверпене. Этот институт существовал за счет алмазных компаний, и его задачей было не допустить появления на рынке алмазов, добытых старателями, в обход крупных конгломератов. Это позволяло поддерживать монополию и не снижать цены.

Именно тогда и была запущена кампания о «кровавых алмазах» — якобы добытых в ходе гражданских войн в Либерии и Сьерра-Леоне. Затем появилась книга [Дугласа Фара и Стефена Брауна] «Торговец смертью», а затем и голливудская экранизация. Так и формировалась эта демонизация.

— И там появляется персонаж, который якобы от вашего имени встречается с героем, изображающим Чарльза Тейлора — такого безумного деятеля.

— При этом в реальности с Чарльзом Тейлором я никогда не встречался. Да, я бывал в Либерии, у меня там была зарегистрирована компания. Но это было еще до прихода Тейлора к власти.

В тот период он, кстати, был завербован ЦРУ — агент США, которого американцы фактически «вытащили». Он находился в Соединенных Штатах и занимался там непонятной деятельностью, а затем возглавил повстанческое движение, которое захватило власть и совершило те преступления, в которых его впоследствии обвиняли.

— Сорвался с цепи.

— Ну, как это часто бывает. Американцы сами «воспитывают» своих будущих злодеев из числа собственных подручных. Мы это затем видели и на примере «Аль-Каиды»*, и в других случаях.

— Правильно ли я понимаю, что именно ваше влияние на рынок авиаперевозок — само присутствие независимого игрока — и стало основной причиной преследования?

— В сложных ситуациях мы всегда помогали правительствам африканских стран выполнять важные для них перевозки: будь то доставка вооружений, когда в этом возникала необходимость, или другие задачи.

Вероятно, именно это и стало главной причиной демонизации — создания мифа об «оружейном бароне», без разрешения которого якобы ни один самолет не может взлететь в Африке.

— Может, быть они хотели, чтобы без разрешения из посольства США не взлетали самолеты в Африке?

— Понимаете, всех обманывать очень длительное время невозможно. Мы видим, как со временем все эти мифы рассеиваются — как утренний туман: выходит солнце, и все встает на свои места.

Думаю, и Африка, и другие регионы уже понимают сущность так называемого «коллективного Запада», который долгие годы говорил о демократии, развитии, верховенстве права и свободе. А на практике все это заканчивается, извините, откровенным фашизмом, классическим колониализмом и еще более жёсткой эксплуатацией людей, чем раньше.

—  Вы до ареста в США не бывали — только внутри тюремной системы?

—  Нет, я до ареста в США не был. Я только единственный раз был в Канаде — это вот то, что наиболее близко.

— То есть посмотрели только на изнанку Соединенных Штатов?

— Часто говорят, что тюрьма — это квинтэссенция общества, его отражение. В этом смысле тюрьма действительно дает понимание того, чем живет общество. Общение с сокамерниками стало для меня путешествием в глубинную Америку — ту Америку, которую не видно издалека и которую невозможно понять, если ограничиваться поездками в Майами, Нью-Йорк или Лос-Анджелес.

— Я слышал мнение, что афроамериканцы по-другому к русским относятся — не так, как к другим белым. Часто, говоря о расовой сегрегации в американских тюрьмах, упоминают, что русские в нее как бы не вписываются. Это не миф?

— В определенной степени — да. Большую часть срока — почти 12 лет — я провел в специальном блоке для политзаключенных и особо опасных преступников, где нас было очень мало. Но около трех лет, чуть меньше, я находился на общем режиме в тюрьме USP Marion в штате Иллинойс.

И там хорошо видно, как работает сегрегация. Например, в столовой: около 1200 человек принимают пищу почти одновременно. Чернокожие сидят отдельно, латиноамериканцы — отдельно, индейцы — отдельно, белые — отдельно. Существует и внутренняя иерархия: осужденные за сексуальные преступления и представители сексуальных меньшинств — отдельно, «обычные» — отдельно.

Афроамериканское население, на мой взгляд, действительно мыслит иначе. К сожалению, большинство из них, особенно выходцы из крупных городов — Вашингтона и других, — плохо представляют свою историю. Как правило, они не знают своих отцов и являются жертвами разрушения традиционной семьи — то, что произошло в Америке с 1950-х годов, когда проводился своего рода эксперимент по контролю над чернокожим, традиционным и консервативным населением — через разрушение института семьи.

В результате сегодня более 90% чернокожего населения живет вне традиционной семейной модели. Часто в одной семье — пять–шесть детей от разных отцов, которых они никогда не видели. В такой среде формируется иная ментальность.

Есть и те, кто сумел сохранить традиции, — у них отношение к нам действительно другое. Но большинство, к сожалению, знают очень мало. По моим наблюдениям, около 60-70% из них функционально неграмотны — не умеют читать, несмотря на формальное окончание семи-восьми классов школы.

Поэтому я пришел к выводу, что одна из ключевых функций тюрьмы — хотя бы научить людей читать и писать.

— Достаточно мрачно звучит. Сейчас вы поддерживаете какие-то связи — с бизнесом, с политиками африканскими?

— Постепенно восстанавливаем. Остались старые контакты, заводим новые. Довелось принять участие в форуме «Россия – Африка» в 2023 году в Санкт-Петербурге. И сейчас тоже ведем определенную работу — и с ЮАР, и с другими странами.

— Поделитесь какими-то идеями: куда России сейчас стоит обратить внимание, на какие процессы в Африке?

— Во-первых, вся Африка очень интересна. Для нас это огромный потенциальный рынок сбыта, который позволил бы России обеспечить технологический суверенитет. Более того, по многим причинам именно там мы максимально конкурентоспособны — даже по сравнению с китайской продукцией. Это из-за логистики и из-за того, как африканцы относятся к использованию техники. Наша техника может быть не самой качественной, но в африканских условиях она наиболее «ремонтопригодна» и выживаема.

У нас очень много продукции, которая там востребована. Помимо традиционного агропромышленного сектора — зерно, замороженное мясо, готовые продукты, мука — это также строительные материалы, удобрения, ГСМ. Это чисто торговые операции.

Огромное поле для деятельности в любой африканской стране. Если создать условия, чтобы российские компании понимали, знали, не боялись и имели поддержку — не только финансовую, но и административную, — чтобы наши торгпредства активнее вмешивались, чтобы бизнес объединялся и заходил туда группой.

Очень много возможностей: переработка, создание пищевой промышленности, выращивание традиционных экспортных товаров — кофе в зернах, какао-бобы, хлопок, джут, тропические фрукты. Это позволило бы сбалансировать торговлю с Африкой. И, естественно, мы колоссально конкурентоспособны в энергетике: создание генерирующих мощностей, атомная энергетика, добыча полезных ископаемых.

Я считаю, нашим крупным компаниям самое время думать о совместной добыче полезных ископаемых в Африке.

— Если говорить о противодействии возвращению России в Африку, то у вас здесь колоссальный опыт. Вы прекрасно представляете, как устроены кампании по демонизации российского присутствия. И это сейчас происходит на наших глазах: оживление нашей активности тут же вызывает безумное количество мифов. Все — найден главный злодей. Хотя речь идет о поддержании суверенитета — люди пытаются помочь наладить безопасность, остановить откровенный бандитизм.

— Уже эти нелепые страшилки не работают. Более того, мы тоже научились эффективно противодействовать. А главное — сами африканцы перешли ту стадию: развитие интернета не позволяет Западу просто делать «вбросы» и тихонько хихикать.

Посмотрите, что происходит в бывших колониях Франции — идет массовое изгнание французского присутствия. Почему? Потому что люди поняли: долгое время Франция не помогала им развиваться — это было невыгодное сотрудничество. На примере Нигера видно: страна, добывавшая огромное количество урана, жила в нищете из-за кабальных условий, навязанных колонизаторами.

Ясно, что африканским странам надо создавать независимую финансовую систему. Сейчас она завязана — особенно в бывших французских колониях — на Францию через зону франка КФА, через банк, контролируемый французами, через контроль воздушного пространства. Но сейчас это рушится.

Наша задача — помочь африканцам выстроить независимую систему. Это взаимовыгодное сотрудничество: мы не приходим, чтобы окружить что-то забором и копаться там самим. Нам важно вместе с африканскими странами помочь им выйти на уровень, когда они сами смогут гарантировать свой суверенитет и успешно развиваться.

Ведь Африка — это континент будущего. Сейчас это самый бурно развивающийся в экономическом плане континент, где активнее всего растет средний класс. Это значит, что потребление будет расти в геометрической прогрессии, появятся ресурсы для масштабных инфраструктурных проектов — дороги, благоустройство городов, водоснабжение, канализация. И здесь у нас очень хорошие перспективы. Мы открыты к совместным предприятиям с африканскими странами, что делает нас для них наиболее комфортными партнерами.

— Вы рассчитываете еще вернуться в Африку?

— Да, конечно.

— Несмотря на все проблемы, которые вам создали, так сказать, в этой американской глобальной юрисдикции?

— Я отношусь к этому философски. Посмотрите — а когда в нашей истории нам не создавали проблем? Чем мы сейчас особо отличаемся от периода 150–200 лет назад?

— Но я говорю про вас лично. 

— Это будет, наверное, мой ответ всем моим врагам и недоброжелателям: несмотря ни на что, ребята, вы не добились того, чего хотели. Выражаясь языком героя из «Брата»: «Сила в чем? Сила в правде». Мы, как страна-цивилизация, несем всем остальным народам не просто какой-то навязанный миропорядок, а подходим с позиции уважения к местной культуре, местным обычаям и выстраиваем партнерские, братские отношения.

Потому что, наверное, как никто, русский народ умеет учиться и понимать другие народы. И это всегда позволяло нам выстраивать в мире абсолютно уникальные способы взаимодействия с другими народами.

Очень много изменится в ближайшие несколько лет — в Африке особенно и в мире в целом. Мы увидим совершенно другой порядок.

Посмотрите: ни одна страна Африки не приняла антироссийских санкций. Да, может быть, вначале не все открыто голосовали, но сейчас все больше и больше поддерживают Россию. Это континент максимальной дружелюбности к нам.

Да, со своими проблемами, да, со своими, скажем так, глубинными вызовами. Но если мы понимаем историю африканского континента — его разделили не в результате исторического процесса формирования конгломераций, народов, а просто разделили как торт, абсолютно не учитывая ни этнические, ни экономические регионы. Иногда границы проходят по ровным линиям — почти как штаты в США.

И надо отдать должное африканцам: они решили — раз так случилось, мы не будем это пересматривать. Сейчас активно идет формирование национального самосознания, которое позволит африканцам все это осмыслить.

* запрещенная в России террористическая организация

Максим Солопов

Источник публикации: ИА Африканская инициатива