---

Дата публикации: 19.06.2026

Искусственное регулирование цен на билеты в театр может привести к росту коррупции и еще больше развязать руки перекупщикам, считает Эдуард Бояков. Поэтому проблемы в билетах стоимостью в десятки, а порой и сотни тысяч рублей на отдельные постановки он не видит. В оценках режиссер достаточно категоричен: призывы отменить русскую культуру называет демагогией и проводит параллели с Петроградским процессом 1922 года над православным духовенством. А на вопрос, могут ли вернуться в Россию артисты, публично осудившие страну, отвечает: прощения заслуживает любой человек. О том, при каком условии это возможно, а также об уходе из МХАТа в 2021 году, назначении Сергея Безрукова, ремонте Театра на Малой Ордынке и семейном фестивале «Традиция», который пройдет 20 и 21 июня в кинопарке «Москино», Эдуард Бояков рассказал в эксклюзивном интервью «Известиям».

«Традиция — это не «вчера», а то, что будет завтра и всегда»

— В программе «Традиция» много разговоров о русской идентичности, истории, вере. Но молодая аудитория часто воспринимает подобную интонацию как назидание. Как сегодня поднимать важные патриотические темы?

— Это вечная проблема молодого поколения. Можно пройти по всему Островскому, Чехову, Розову, Арбузову и современным драматургам и увидеть, что это один из самых очевидных и ярких драматургических конфликтов. Молодым людям хочется подчеркнуть свою инаковость, а отцам и дедам — чтобы дети не совершали их ошибок. Взрослые часто забывают, что на ошибках тоже учатся. Но в этой диалектике есть топливо для развития.

Фото: traditionfestival.ru

Проблема возникает, когда к традиции начинают относиться как к чему-то вчерашнему. Раньше были дисковые телефоны, самолеты из фанеры. Сегодня это уже невозможно использовать. Но есть вещи, которые были вчера, существуют сегодня и будут завтра. И когда молодой человек находит в старой музыке нечто близкое и интересное для себя, происходит обогащение. Наш фестиваль «Традиция» как раз про этот поиск. Традиция — это не «вчера», а то, что будет завтра и всегда.

— Но традиция — это то, что рассчитано на десятилетия и столетия. Сегодня же невероятно ускорен темп жизни.

— И это тоже вечная проблема. Мы все ужасаемся тому, как всё ускоряется. Но это проблема любой эпохи. Рывок, который человечество совершило с изобретением радио, железной дороги или двигателя внутреннего сгорания, был грандиозным. Тогда тоже были все основания говорить о том, как изменились скорости.

— Мы беседуем в преддверии 22 июня. Сегодня особенно остро встает вопрос исторической памяти. Как говорить об этих трагических событиях с молодежью?

— Когда ты видишь реконструкцию событий в форме диорамы или художественного повествования — это одно. А когда видишь камеру пыток, концлагерь, письма ленинградских блокадников — тогда у тебя действительно мурашки, и внутри происходят изменения, которые позволяют почувствовать значимость этих событий.

Фото: Global Look Press/Robert Michael/dpa

Есть способы удерживать память. Во-первых, через факты. Во-вторых, через художественные вершины — например, через военные песни.

Уходит поколение воевавших людей, но существует коллективная память. В 1922 году прошел показательный Петроградский процесс, когда большевики судили тех, кто протестовал против изъятия церковных ценностей. Судили не только священников, но и юристов, которые отстаивали право человека находиться под защитой закона. Нескольких человек расстреляли. Эти события перекликаются с сегодняшней демагогией, когда звучат призывы отменить русскую культуру, отстранить русских спортсменов, унизить артистов. А если и разрешить им участвовать, то только без государственной символики и гимна.

«Любого подонка можно простить, если он прошел через огонь покаяния»

— Недавно в СМИ появилась информация о том, что Дмитрий Назаров якобы собирается вернуться в Россию, хотя позже эти сообщения назвали фейком. Но если кто-то из уехавших артистов действительно захочет вернуться и попросит прощения — как, на ваш взгляд, к этому следует относиться?

— Нет ничего выше слов прощения и любви. Это формула великого русского поэта XX века Иосифа Бродского, который в своем, можно сказать, главном стихотворении, посвященном Анне Ахматовой, писал, что Бог сохраняет всё. Особенно слова прощения и любви. Если слова прощения — это слова Бога, то мы должны быть готовы простить любого. Любого подонка можно простить, если он прошел через огонь покаяния.

— Специальная военная операция продолжается уже более четырех лет. Появились ли произведения, способные художественно осмыслить происходящее?

— Иногда и я сам, и люди моего круга сетуют, что в культурной политике мало развития и новых героев. Но культурогенез — это не всегда пространство взрывов. Иногда нужно накапливать энергию, чтобы пришло новое поколение Пушкиных, Шостаковича, Твардовского, Чайковского, Достоевского и показало, насколько богата русская душа.

Если говорить о современной литературе, сегодня есть прекрасные поэты, которые несут эту ношу русского писателя. Я говорю об Игоре Караулове, Анне Ревякиной, Анне Долгаревой, Марии Ватутиной, Дмитрии Мельникове. Я без стеснения поставил бы их в ряд с русской поэзией Серебряного века и конца XX века. Есть и серьезные большие писатели — Евгений Водолазкин, Алексей Варламов, Андрей Рубанов.

«Важно найти баланс между новым и старым»

— Заканчивается ваш первый сезон в Театре на Малой Ордынке. Что удалось сделать? И действительно ли театр уходит на ремонт?

— На моем столе лежат большие толстые альбомы, посвященные ремонту. Мы сотрудничаем со знаменитыми московскими архитекторами, которые очень многое сделали для Москвы за последние 20 лет. Их первым проектом был театр «Практика», который я создавал. Они предложили очень интересные архитектурные и дизайнерские решения. Сейчас, благодаря поддержке правительства Москвы, мы обновляем пространство театра. Хотим его буквально перекодировать.

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Андрей Эрштрем

— Речь идет о масштабной реконструкции фойе и сцены?

— Нет, это именно ремонт. Мы не можем позволить себе капитальную реконструкцию, потому что для этого пришлось бы закрыть театр минимум на год, а может быть, и на два. Это невозможно. У нас большие творческие планы. Мы выпустили 10 серьезных премьер и рассчитываем к концу 2026 года полностью сформировать новый репертуар. Именно он определяет ценность театра.

Если мы говорим о репертуарном театре, зритель должен видеть всю картину, даже если приходит на один спектакль в год. Он должен понимать, что здесь есть постановки и для детей, и спектакли на важные для него темы. В рамках этого репертуара, опираясь на доверие между театром и зрителем, мы мечтаем о своем зрителе. Хотим сформировать ядро и очень надеемся, что у нас получится.

— Каким вы видите художественное направление театра?

— Главный принцип нашей репертуарной политики — работа с современными русскими авторами. Это Евгений Водолазкин, Андрей Рубанов, Ольга Погодина, Алексей Зензинов. Нас интересует русская история — отсюда спектакли «Соборная площадь» о Смутном времени и «Лавр». Нас интересует переосмысление классики — сейчас мы готовим постановку по Островскому с Валентином Клементьевым. Есть и работа над Мольером. В этом спектакле Леонид Якубович не только играет главную роль, но и выступает соавтором текста, написав монологи Гарпагона. Это попытка показать героя гораздо сложнее и глубже, чем принято воспринимать.

Писатель Евгений Водолазкин

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Дмитрий Коротаев

Еще один важный принцип — внимание к музыке. Половина наших спектаклей соединяет драматический и музыкальный театр. Это касается и «Лавра», где звучат старые русские песни на духовные стихи в исполнении Варвары Котовой. И новой постановки по Лескову, где музыка будет существовать рядом с диджейской вертушкой. Столкновение эпох и стилей, возможно, станет нашим фирменным знаком.

— Планируете ли вы обновление труппы?

— Я с уважением отношусь к тому, что было сделано до меня. Да, мои взгляды на театр и репертуарную политику отличаются от подходов Сергея Проханова и Евгения Герасимова. Но я даю артистам возможность влиться в новое пространство, стать партнерами в строительстве новой труппы.

При этом труппа должна обновляться. Но это не значит, что нужно всех уволить и набрать новых людей. Уже сейчас у нас сложились хорошие отношения с артистами, которые сыграли главные роли в спектаклях этого сезона и репетируют премьеры. Здесь важно найти баланс между новым и старым. Конечно, часть людей придет, часть уйдет.

— Что сейчас происходит с проектом «Новый театр»?

— Мы закрыли этот проект, хотя, наверное, правильнее сказать — законсервировали. Возможно, когда-нибудь он вернется как продюсерское театральное объединение. Но сейчас, если честно, нет сил заниматься несколькими площадками одновременно. Поэтому особняк на Мясницкой мы передали друзьям.

«Посмотрим, получится ли у Сергея. Дай Бог»

— Как вы относитесь к назначению Сергея Безрукова во МХАТ имени Горького?

— Время покажет. Сейчас я не могу давать прогнозов. Безруков — очень хороший артист, это факт. То, что он делал в Губернском театре, лично мне не очень близко как зрителю и профессионалу, но это не значит, что у него не получится во МХАТе.

Сергей Безруков

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Павел Волков

Должны быть поступки, спектакли, репертуар — тогда можно будет делать выводы. Пока, кроме самого назначения, ничего не произошло.

Недавно восстановили спектакль, который мы делали вместе с Сергеем Пускепалисом. Мы очень много работали над этой пьесой, и я рад, что она живет дальше. Также я рад успеху «Женщины Есенина». Да, там была большая постановочная группа, но всё — от выбора артистов до названия спектакля — проходило через меня как через руководителя театра. Конечно, те годы между моим уходом и назначением Безрукова в актив театра занести трудно. Но посмотрим, получится ли у Сергея. Дай Бог.

— Еще одна тема, которая активно обсуждается в театральной среде, — цены на билеты. Например, на некоторые спектакли они достигают 45–50 тыс. рублей. Как вы относитесь к тому, что театр становится элитарным искусством?

— Возможно, я сейчас прозвучу слишком категорично, но я радикально не согласен с этой болтовней про необходимость дешевых билетов. Это демагогия. Почему никто не возмущается ценами на Mercedes или Aurus? Есть «Лада», а есть Aurus, который стоит в 10 раз дороже. То же самое и с театром. Есть черная икра, а есть кабачковая, и они не могут стоить одинаково. Когда начинают говорить, что нужно «распределить черную икру между всеми», — это уже популизм.

Фото: ordynka31.ru

Чаще всего о «недоступности театра» говорят продюсеры, которые просто не могут дорого продать свои спектакли. Билеты на «Лавр» стоят в несколько раз дороже, чем на спектакли, которые шли здесь раньше. О чем это говорит? Люди хотят видеть этот спектакль.

— О каких ценах идет речь?

— Точно не помню, но, кажется, самый дорогой билет стоит около 15 тыс. рублей.

— Но это все-таки не 50 тыс.

— Будет возможность продавать по 50 — буду продавать по 50. Мы продаем билеты ровно за столько, за сколько их готовы покупать. Так и должен работать рынок. Как только начинается искусственное регулирование, сразу возникают коррупция, перекупщики, бесконечные дотации. Появятся «самые патриотичные» директора, которые будут получать государственные деньги, продавать дешевые билеты и при этом прикрывать дотациями свое бездарное творчество, вместо того чтобы делать что-то действительно нужное зрителю.

Я недавно был на спектакле с Константином Хабенским, поставленном моим товарищем Виктором Крамером. И видел зал, стоящий в овации. Да, билеты были дорогими. Ну и что? Люди готовы платить за выдающееся впечатление — так же, как они платят за концерт великой оперной певицы, за выставку, за хороший ресторан, образование или путешествие.

— Но ведь не все могут платить такие деньги.

— В подобных разговорах всегда называют только верхнюю планку цен. Но ведь существуют и доступные билеты. Я, например, восхищаюсь театром Льва Додина в Петербурге. Да, там есть билеты по 20 тыс. рублей, но есть и по тысяче. Есть специальные показы. Нужно придумывать разные форматы.

Любишь театр — устройся волонтером, билетером. Особенно если ты студент или пенсионер. Будешь помогать театру и одновременно смотреть спектакли с любимыми артистами. Почему нет? Мы живем в рыночной среде. Не нужно возвращаться в позднесоветский социализм, где билеты вроде бы были дешевыми, но почему-то попадали в руки нужных людей — партийных начальников, знакомых, привилегированных зрителей.

Художественный руководитель Театра на Малой Ордынке Эдуард Бояков

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Андрей Эрштрем

Меня раздражает, как медиа подхватывают эту демагогию и начинают раскачивать публику: «Какой ужас, билет стоит 100 тыс.!» Но у артистов есть семьи, дети, жилье. Театр — очень дорогое искусство. Если не брать небольшую категорию медийных звезд, артисты не получают огромных денег. А театр требует колоссальных затрат: декорации, живой труд, отсутствие компьютерной графики и искусственного интеллекта, которыми можно заменить человека в кино. В театре всё настоящее, материальное, живое — поэтому это дорого. И так было всегда. Во времена Верди, Моцарта, Вагнера или Чайковского хорошие места тоже стоили дорого. Думаю, попасть в партер на «Щелкунчика», когда на спектакль приезжал император, было непросто.

Если перевести те цены на современные деньги, вполне возможно, они окажутся не ниже, чем сегодня на спектаклях театра Хабенского. И я искренне желаю Хабенскому успеха — в том числе кассового. Хороший театр нужно поддерживать.

«Это были хорошие годы, и я о них не жалею»

— А «Гамлета» вы уже посмотрели?

— Нет, пока не успел. Но вообще не все дорогие спектакли хорошие, как и не все дешевые — плохие. Бывает дорогой и неудачный спектакль, а бывает дорогой и действительно выдающийся. Не нужно смешивать одно с другим. Нужно просто делать хорошие спектакли — и не бояться того, что они стоят дорого.

Актер Юрий Борисов в сцене из спектакля «Гамлет» в МХТ им. А.П. Чехова

Фото: ИЗВЕСТИЯ/Сергей Лантюхов

— Если посмотреть на вашу биографию, почти каждый крупный этап связан с созданием нового проекта — театр «Практика», «Золотая маска», работа во МХАТе, «Новый театр». Не тяжело каждый раз уходить из пространства, в которое вложено столько лет и сил, и снова начинать все заново?

— Чтобы сделать следующий шаг, человек должен с чем-то проститься. Иначе развития не будет. Если воспринимать прошлое как балласт, от которого невозможно отказаться, ничего нового создать не получится. Я совершенно сознательно уходил из «Золотой маски». За два года предупредил партнеров, поговорил с Александром Калягиным, пригласил Марию Ревякину из новосибирского театра «Глобус». Она год работала рядом со мной, и только после этого я передал ей все хозяйство. Именно поэтому «Золотая маска» потом еще долго нормально функционировала. Без скандалов, без взаимных обвинений, без разрушения системы. Мне кажется, вопрос передачи очень важен. Сегодня Национальная театральная премия еще ищет себя. Дай Бог, чтобы у Владимира Машкова всё получилось. Но тогда нам удалось создать настоящий институт.

С театром «Практика» тоже осталась определенная инерция развития. Из МХАТа я уходил в условиях беспрецедентной кампании против меня. Там уже ни о какой передаче дел речи быть не могло. И мы увидели, к чему это привело.

Но то, что мы сделали во МХАТе, было очень серьезным и ценным. И премьеры, и создание большого просветительского центра во время пандемии, который мы делали вместе с Дарьей Дугиной в рамках проекта «Открытые сцены МХАТ». Сейчас многое из этого опыта мы переносим в Театр на Малой Ордынке. Надеемся сохранить и продолжить всё, что возможно. Это были хорошие годы, и я о них не жалею.

Источник публикации: Известия